РУССКИЙ    |    ENGLISH

На грани катастрофы

В конце XIX века в бывшем барском доме под номером 5 в Козицком переулке размещались самые невероятные учреждения. Одно время в нем располагались скрипичные классы И. Ф. Лойко, потом Общество распространения практических знаний среди образованных женщин. Общество арендовало в особняке семь комнат, в которых проходили занятия различных курсов: кулинарии, кройки, шитья и рукоделия, иностранных языков и изящных искусств. За домом надолго закрепилось имя Лопыревского, даже после смерти Михаила Иосифовича, последовавшей в 1883 году. «Бывшее владение Лопыревского», «бывший дом Лопыревского» — читаем мы на планах начала XX века и в путеводителях по Москве, хотя участок с домом давно уже находился в ведении Московской городской управы. С 1893 года здесь расположилась типография Московского городского общественного управления. Облик Москвы к тому времени неузнаваемо изменился. Росла территория города, расширялась сеть железных дорог, шло крупное промышленное строительство. Кварталы фабрично-заводских окраин сжимали центр Москвы, но и эта исторически сложившаяся часть города год от года менялась на глазах, что называется, сдавалась без боя. Улица за улицей, переулок за переулком методично — и при этом стихийно — застраивались доходными домами, магазинами, банками, деловыми учреждениями.

В северо-западной части Белого города изменения не были столь значительными. Сравнительным спокойствием этот район, сохранивший прежнюю систему своей планировки, был обязан отдаленности железных дорог и отсутствию крупных промышленных предприятий. Хотя и здесь высотные доминанты доходных домов постепенно начинали вытеснять живописные силуэты колоколен и вертикали церквей, которые казались теперь такими маленькими. Перемены коснулись и Козицкого переулка. Владений здесь по-прежнему было немного. Согласно «Указателю улиц и домов города Москвы» 1882 года, земельные участки в Козицком принадлежали всего пяти хозяевам да Сергиевской церкви. Но о былом тут напоминали только церковь, бывший дом Лопыревского и сад Купеческого клуба с деревянными беседками. Просто удивительно, как смогла сохранить эта дальняя часть переулка во время «золотой лихорадки» свой патриархальный облик. Зато ближе к Тверской. ..

Ближе к Тверской стремительно возводились огромные доходные дома, старые значительно перестраивались. Бывший дом Екатерины Козицкой превратился в магазин Торгового товарищества «Братья Елисеевы». Рядом с ним по переулку тот же архитектор Г. В. Барановский, который превратил казаковский дворец в Елисеевский магазин, построил большой жилой дом с четырьмя дворами-колодцами внутри. На нечетной стороне переулка было возведено еще два многоэтажных, доходных дома унылой архитектуры. Часть усадьбы Купеческого клуба и владение на углу Тверской и Козицкого перешли в самом начале XX века к текстильным фабрикантам Бахрушиным. В 1904 году архитектор К. К. Гиппиус застроил этот огромный участок целым комплексом жилых корпусов.

Еще одна примета нового времени — электрический трамвай, с утра до вечера грохотавший по Большой Дмитровке. Сеть его линий в пределах центра города хоть отчасти разгружала главные московские улицы, с трудом справ¬лявшиеся с транспортными и людскими потоками. Мимо Козицкого переулка трамваи влекли свои громоздкие и шумные вагоны, разбегавшиеся возле Страстного монастыря по шести маршрутам.

Впрочем, теперешних обитателей дома № 5 это нисколько не волновало. Уличного шума они не слышали вовсе, потому что его заглушал стук типографских станков.

Продукция разместившейся здесь «Типографии и словолитни Московской городской управы» была совсем неинтересной — афиши, бланки, ведомости, накладные, — но необходимой огромному городу.

Условия работы на всех полиграфических предприятиях — типографиях, литографиях, фототипиях, цинкографиях (к концу XIX века их насчитывалось в Москве около 180) — были тяжелыми. Долгое время производство оставалось в основном ручным. Одна из специальностей так откровенно и называлась «вертельщик» — рабочий вручную крутил колеса печатной машины. Постепенно паровые и электрические машины вытеснили ручной труд. Но новейшая техника не избавила печатников от свинцовой пыли в наборных, от страшного шума в машинных цехах, от душных запахов клея и красок в переплетных. Вентиляции, конечно, не было. Температура иногда доходила до 25-27 градусов. Рабочий день длился не менее 11 часов. Так что не случайно родилась в Москве поговорка об одной из крупнейших типографий города, принадлежавшей И. Н. Кушнереву: «Кушнеревка — на шею веревка».

В течение пяти лет шло приспособление усадьбы Лопыревского под типографию, к 1897 году работы были в основном закончены. В 1906 году в доме и дворовых строениях провели канализацию. В 1911 году был принят проект переустройства двух типографских корпусов для печатанья трамвайных билетов. К каждому этапу реконструкции усадьбы выполнялось множество обмерных и проектных чертежей, всего их сохранилось более семидесяти. Планы, фасады и разрезы главного дома и всех дворовых корпусов дают ясное представление о том, как они выглядели в конце XIX — начале XX века, какой была их внутренняя структура.

Кроме того, внешний облик дома запечатлен в альбоме фототипий с изображением зданий, принадлежавших Московскому городскому общественному управлению. Альбом этот был издан в начале XX века.

Рассмотрим повнимательнее фототипию с домом Городской типографии. На ней четко и удивительно объемно видны все знакомые детали шестаковского дома: сандрики с растительным орнаментом, скульптурные маски, даже «сережки», свисающие с ионических завитков капителей. Мягкие тени пролегли, словно пунктир, в прямоугольных нишках между этажами.

Однако фасад левой части здания претерпел значительные изменения. От проездной арки не осталось и следа. Вместо нее — гладкая стена с двумя оконными проемами. Два окна слева (на фасаде бывшего флигеля) и одно окно справа имеют наверху замковые камни, и стена вокруг них покрыта рустом. Три больших арочных окна во втором этаже сохранились, но поле стены под ними решено очень странно: окна «опираются» то на отрезок междуэтажного пояса, то на нелепые скульптурные объемы, напоминающие по форме «дыньки» в памятниках древнерусского зодчества. Такая архитектурная композиция средней части дома производит впечатление случайности, незаконченности.

Непривычно выглядят и два входа в здание, расположенные на главном фасаде. Главный вход находится в центре пилястрового портика. Он очень узкий — ведь пространство между пилястрами совсем неширокое — и чуть заглублен за линию фасада; одна невысокая ступенька отделяет его от тротуара. Над входом — ажурный чугунный навес с сильным выносом. Единственный фонарный столб в переулке стоит как раз напротив этого входа, одним своим видом свидетельствуя о значительности находящегося здесь учреждения.

Второй вход, менее представительный, отмечен вывеской «Контора Городской типографии». Он расположен в самом углу особняка, вместо крайнего левого окна. Скромная деревянная дверь выходит прямо на тротуар.

Новое расположение входов, естественно, вызвало изменения в планировочной структуре дома, которая закрепилась после перестройки на несколько десятилетий. О ней речь пойдет ниже. Следы внутренних преобразований видны на фототипии начала XX века в правой части здания. Его верхняя часть существенно изменилась. На боковом фасаде три окна второго этажа, ближние к главному фасаду, заложены, три других оставлены, но над ними в карнизе пробиты маленькие прямоугольные окошки. Это значит, что антресольный этаж был значительно расширен (в частности, свод за колоннадой спальни был заменен комнатой антресольного этажа). Теперь торец стал асимметричным. Над пилястровым портиком в это время помещалась мансарда, выходившая в переулок окном. Окно другой мансарды смотрело во двор. Их окружали чердачные помещения.

Если внешний вид дома был довольно сносным, то с интерьерами все обстояло далеко не благополучно. Об этом мы можем судить по документам 1923 года, когда типография принадлежала уже Управлению московского коммунального хозяйства.

По письму заведующего типографией, посланному в Управление губернского архитектора, в срочном порядке была назначена техническая консультация для осмотра здания. Как было установлено в результате обследования, потолок в машинных залах первого этажа в нескольких местах имел прогибы, концы балок сгнили. Во втором этаже паркетный пол над помещением с прогнувшимся потолком имел в нескольких местах осадку и от ударов пружинил. В других комнатах значительная нагрузка на пол «всякий момент» грозила обрушением.

Комиссия пришла к заключению, что «во избежание возможной катастрофы необходимо принятие немедленных мер». Причем меры эти следовало принять независимо от того, останется типография в этом доме или нет. Далее отмечалось, что «строение № 1» — «здание старинной постройки и представляло барский дом, в первом этаже во многих местах еще уцелели коренные своды. .. В существующем своем виде для типографии неудобно».

Еще за много лет до этого дом собирались надстраивать третьим этажом, так как количество машин год из года росло. Теперь стало очевидно, что это сделать невозможно.

Не в лучшем состоянии находились и строения во дворе, в которых размещались различные типографские цеха, склады, помещения для курьеров, кухня, столовая: деревянные части в них сгнили, полы и лестницы покосились, текли крыши, с потолков отваливалась штукатурка. В одном из корпусов была обнаружена значительная трещина угрожающего характера.

Однако, несмотря на безысходность положения, комиссия предложила поначалу паллиативное решение: «строение № 1» как представляющее историко-художественную ценность использовать под контору типографии, во дворе построить новый машинный корпус, в остальных строениях срочно сделать ремонт и приспособить их под служебные помещения, переплетную мастерскую, столовую и т. д. Но окончательный вывод комиссии был единственно правильным: типографию закрыть.

Т. А. Дудина