РУССКИЙ    |    ENGLISH
Легенда о Мицкевиче

Легенда о Мицкевиче

Ситуация просто загадочная: прощальный ужин в честь Адама Мицкевича действительно был, вопрос только — где? Об этом ужине мы знаем многое: кто был на вечере, о чем говорили, как чествовали уезжающего друга; не знаем лишь достоверно, в каком московском доме происходила встреча.

Все до одного исследователи XIX века утверждают, что с Мицкевичем прощались в бывшем доме Лобковой, но никто из современных авторов, пишущих о «пушкинской Москве», не называет конкретного адреса. Вполне вероятно, что в этот грустный вечер друзья собрались не в Козицком переулке, а в доме Ренкевичей на Собачьей площадке, где снимал квартиру Соболевский. Но как велик соблазн думать, что правы были П. И. Бартенев, Н. П. Барсуков, Ф. Ф. Вержбовский, указывающие на дом матери Соболевского «между Большою Дмитровкою и Тверскою» как на место этой памятной встречи. Видели ли эти стены известного польского поэта? Не знаю и не нахожу ответа, однако не могу устоять перед искушением соединить старую легенду с тем, что доподлинно известно об одном из последних свиданий московских литераторов с Адамом Мицкевичем.

Мицкевич впервые приехал в Москву в декабре 1825 года. Опальный поэт был выслан во внутренние губернии России за активное участие в тайных студенческих организациях. Город Вильно (современный Вильнюс), входивший в состав Польши, был в начале XIX века наряду с Варшавой важным культурным центром. Будучи студентом Виленского университета, Мицкевич одним из первых вступил в ряды тайных обществ филоматов и филаретов — «друзей науки» и «друзей добродетели». Общества ставили своей целью воспитание высоких нравственных чувств у польской молодежи, возрождение национальных традиций, бескорыстное служение науке и культуре.

Молодые люди вели себя подчас неосмотрительно, вступали в открытые конфликты с властями. Вскоре в Петербурге Вильно было объявлено «гнездом всех мечтаний и злонамеренных видов». Последовали аресты. Это было серьезным испытанием для виленских студентов, и к чести своей они проявили в этот момент гражданское мужество и верность идеалам. Арестован был и Мицкевич.

Как один из главных идеологов общества филаретов, Мицкевич ожидал высылки в Сибирь. К счастью, прогноз его не оправдался. Первоначальным местом его изгнания стал Петербург, где он быстро подружился с А. А. Бестужевым и К. Ф. Рылеевым. Летом 1825 года он побывал в Крыму и в Одессе. Впечатления от этой поездки легли в основу замечательного цикла «Крымские сонеты». Они были изданы в Москве в 1826 году, и их сразу же оценили по достоинству и читатели, и литераторы, и критики.

И вот — Москва. Служба в канцелярии московского военного генерал-губернатора князя Д. В. Голицына не отнимала много времени, однако отлучаться из города не рекомендовалось. Сыскное ведомство не то, чтобы контролировало каждый шаг опального польского поэта, но все же внимательно за ним приглядывало. Формулярный список 1827 года гласит: «12-го класса Адам Николаев сын Мицкевич. 28 лет. Из дворян. Недвижимости не имеет. В походах против неприятеля не был. К продолжению статской службы способен. К повышению чина достоин. В отставке с награждением чина не был. Холост». Таким его видели чиновники. А таким — друзья: «Все в Мицкевиче возбуждало и привлекало сочувствие к нему. Он был очень умен, благовоспитан, одушевителен в разговорах, обхождения утонченно вежливого. Держался он просто, т. е. благородно и благоразумно, не корчил из себя политической жертвы; не было в нем и признаков ни заносчивости, ни обрядной уничижительности. .. При оттенке меланхолического выражения в лице, он был веселого склада, остроумен, скор на меткие и удачные слова. .. Он был везде у места: и в кабинете ученого и писателя, и в салоне умной женщины, и за веселым приятельским обедом».

Это писал о нем П. А. Вяземский, один из первых московских знакомых Мицкевича. Вместе с братьями Полевыми Вяземский ввел Мицкевича в круг литераторов и журналистов, с помощью Вяземского он был принят в салоне Зинаиды Волконской. Литературная Москва была очень расположена к польскому поэту, все старались скрасить душевным теплом и дружеским участием годы его изгнания.

Особенно близко Мицкевич сошелся с С. А. Соболевским. Сохранилось несколько его писем к Сергею Александровичу, серьезных и шутливых, подписанных: «Твой Адам». В письме приятелю он рекомендует Соболевского как «хорошего человека и благородного друга». Осенью 1826 года Соболевский познакомил Мицкевича с Пушкиным.

Дружбе Мицкевича и Соболевского не помешали ни годы, ни расстояния. Их переписка продолжалась после отъезда обоих из России. В 1831 году они три недели вместе путешествовали по Италии. В Риме Сергей Александрович, как человек практичный и предприимчивый, улаживал денежные дела Мицкевича. Мицкевич рвался уехать из России, и друзья, как могли, помогали ему получить заграничный паспорт. Наконец, дано было предварительное согласие, и изгнанник готовился покинуть гостеприимную Москву. В первых числах апреля 1828 года состоялся вечер, на котором московские литераторы прощались со своим другом.

На вечере присутствовали Д. В. Веневитинов, Е. А. Баратынский, братья Киреевские, А. А. Елагин, Н. М. Рожалин, Н. А. Полевой, С. П. Шевырев и С. А. Соболевский. Они на прощание подарили Мицкевичу серебряный кубок с надписью на дне: «Не позабудь» и с вырезанными именами всех участников проводов. В кубок было вложено стихотворение И. В. Киреевского, которое прочитал Веневитинов:

В знак памяти, пред нашим расставаньем
Тебе подносим не простой стакан: Он зачарован дружбы колдованьем,
На дно его положен талисман.

И еще шесть четверостиший. Шевырев также читал восторженные стихи.

Мицкевич был глубоко тронут подарком и прощальными дружескими словами. Он ответил на эти стихи импровизацией на французском языке. Польский поэт обладал поразительным даром импровизации, неизменно восхищал всех своих слушателей образностью, свободой и яркостью мысли, темпераментом. Вот как вспоминал Вяземский: «Импровизация была блестящая и великолепная. .. Жуковский и Пушкин, глубоко потрясенные этим огнедышащим извержением поэзии, были в восторге». В своей прощальной импровизации Мицкевич говорил о страннике, скитающемся по миру, которого на чужбине приютили добрые люди, но их радушие не спасло его от гибели. После смерти хозяин не нашел у него ничего, кроме кубка, покрытого плащом. .. Мицкевич потом говорил, что был сам удивлен плавностью и размеренностью своей речи.

«Уехал из Москвы не без сожаления, — писал он чуть позже другу. — Перед отъездом литераторы устроили мне прощальный вечер. .. Я был глубоко растроган, импровизировал благодарность по-французски, принятую с восторгом. Прощались со мной со слезами».

Т. А. Дудина