РУССКИЙ    |    ENGLISH
Квартира студента Ключевского

Квартира студента Ключевского

Я читаю письма бывшего пензенского семинариста, датированные июлем 1861 года, и не могу сдержать улыбку: провинциальному юноше небольшой особняк Лопыревского показался «огромным каменным домом». Дом № 5 в Козицком — первый московский адрес двадцатилетнего Ключевского, приехавшего поступать в Московский университет.

Из огромного количества книг, статей и воспоминаний о Василии Осиповиче Ключевском, написанных в разное время, из его писем и дневников я выбрала только то, что касается его поступления в университет и первых месяцев занятий в нем.

Точно неизвестно, сколько прожил Ключевский в Козицком переулке, наверное, около полугода. Стало быть, речь у нас пойдет об июле — декабре 1861 года. В. О. Ключевский (1841-1911) родился в бедной семье сельского священника. Его предки издавна принадлежали к духовному сословию, и жизненный путь отрока Василия был, казалось, предначертан еще в колыбели. Детские годы он провел в селах Воскресенское и Можаровка Пензенской губернии. После смерти отца (мальчику было в то время девять лет) семья переехала в Пензу. Сначала он учился в духовном училище, потом, с 1856 по 1860 год, в пензенской духовной семинарии. Как ни удивительно, занятия в духовном училище шли у Ключевского плохо, он был косноязычен и заикался. Его даже неоднократно собирались исключать, но всякий раз оставляли в училище благодаря заступничеству дяди — священника И. В. Европейцева.

В семинарии кризис миновал, и Ключевский всерьез увлекся учением, много читал по русской истории — Карамзина, Татищева, Костомарова, Соловьева. Впоследствии он вспоминал, что в те годы Соловьев не выходил у него из головы. Блестящие способности вскоре сделали Василия Ключевского любимцем и учителей, и семинаристов. Один из его биографов писал: «Начальство лелеяло Ключевского и при строгости тогдашних порядков спускало ему многое такое, что на других навлекало серьезные наказания».

В 1860 году Ключевской решается круто изменить свою жизнь. Этот год был неспокойным для пензенской семинарии. В семинарском кружке, куда входили и некоторые молодые преподаватели, зарождался протест против «мертвых наук», отвлеченного умствования, буквоедства. Некоторые бездарные учителя вызывали ироническое и даже враждебное отношение у членов кружка. Начальство сначала ограничивалось беседами с подозреваемыми в вольнодумстве молодыми людьми, но потом перешло к более решительным мерам — изгнанию непокорных. Одним из первых был исключен за написание сатирических стихов Василий Покровский, друг Ключевского. И сам Ключевский рвется на свободу, забрасывает занятия (в списках значится на третьем месте вместо обычного первого) и подает в декабре 1860 года в семинарское правление прошение об увольнении, решив поступать в Московский университет. Покинуть стены духовного учебного заведения было очень сложно. С момента подачи заявления семинарист лишался стипендии. Для крайне стесненного в средствах Ключевского потеря даже этих небольших денег была весьма ощутима, однако обстоятельства вынуждали его руководствоваться принципом «или все — или ничего». Дело в том, что сразу после окончания семинарии поступать в университет он не мог, потому что обязан был бы принять духовное звание и находиться в нем не менее четырех лет. Стало быть, оставить семинарию нужно было как можно скорее.

Дерзкий поступок Ключевского взорвал размеренную семинарскую жизнь. Свое прошение об увольнении он мотивировал стесненными домашними обстоятельствами и слабостью здоровья, но всем в семинарии, от директора до истопника, было очевидно, что это лишь формальная отговорка. Семинарское правление написало доклад пензенскому архиерею, преосвященному Варлааму. Тот неожиданно наложил положительную резолюцию: «Ключевский не совершил еще курса учения и, следовательно, если он не желает быть в духовном звании, то его и можно уволить беспрепятственно». Но лояльность официального документа, видно, не совсем соответствовала истинному мнению архиерея. Ключевский впоследствии вспоминал, что на декабрьском экзамене в семинарии Варлаам назвал его дураком. Поездка в Москву из мятежной мечты становилась реальностью. Вступительные экзамены в университет проходили дважды — весной и летом, в августе. Весной Ключевский был «болен лихорадкой» и на экзамены не успел. Отъезд в Москву состоялся в конце июля 1861 года. Сколько могла собрать в дорогу Василию Ключевскому полунищая семья? Денег дал дядя И. В. Европейцев, поощрявший в племяннике желание учиться в университете и понимавший, как туго будет ему жить в Москве. Зная, что Ключевский испытывает огромную благодарность, но одновременно и смущение, и душевное неудобство от дядиной благотворительности, Европейцев даже решил немного схитрить. Он подарил племяннику «на память» молитвенник с напутствием обращаться к этой книге в трудные минуты жизни. Между страниц была вложена крупная ассигнация, которую Ключевский нашел уже в Москве, перелистывая дядин молитвенник. В одном из первых писем домой он писал: «Я уехал в Москву, крепко надеясь на Бога, а потом на вас и на себя, не рассчитывая слишком много на чужой карман, что бы там со мной ни случилось».

По письмам родных можно проследить весь долгий путь вчерашнего семинариста из Пензы в Москву. Ключевский выехал из Пензы с двумя попутчиками на лошадях и тихим ходом в течение недели добирался до Владимира. Во Владимире они пересели на железную дорогу («целая деревня вагонов», — писал он своим). В Москву приехали вечером 22 июля. Первое впечатление — ошеломляющее: подробно ничего не разглядел, «что-то громадное и только». Переночевали в гостинице «второй руки». На следующее утро Ключевский разыскал своих земляков Маршева и Покровского, кото¬рые уже поджидали его в заблаговременно снятой квартире.

Товарищи Ключевского также приехали в Москву ради поступления в университет. Александр Маршев был сыном богатого пензенского фабриканта. Ключевский репетитором жил в доме Маршевых зимой 1860-1861 года и готовил к университетским экзаменам братьев Александра и Ивана. Александр поступал в университет вместе с Ключевским, но провалился. Оба брата Маршевы были приняты на следующий год. О Василии Покровском я уже упоминала — его исключили из пензенской семинарии за недозволенные стихи.

Итак, утро 23 июля 1861 года — дождливое ли? солнечное? — привело Ключевского в нынешний дом 5 по Козицкому переулку. В первом письме родным из Москвы, датированном 23-25 июля, он сообщает: «Квартира наша — да и что описывать ее — превосходная комната, с мебелью, в два окна, перегороженная ширмами. Перед окнами длинный забор и сад купеческого клуба; часто буду слушать здесь музыку. Так как дом, в котором мы живем, не в самой Тверской, а в переулке, то здесь меньше шума, нет неугомонной скакатни экипажей, словом, прекрасно!» В конце письма значится адрес: «На Тверской, в Козицком переулке, в доме Лопыревского, в квартире Неждановой». О Неждановой мы не знаем ничего, кроме того, что она «madame de la chambre» (хозяйка), как величает ее Ключевский в письме от 18 ноября. «Madame» Нежданова, оказывается, принесла ему долгожданное письмо «в самый разгар элегического умиленного сетования». «Надо тебе заметить, препротивная рожа», — с усмешкой уточняет Ключевский своему приятелю, — «но в этот момент она показалась благодетельной феей, черт бы ее взял».

В ежемесячную оплату скромной квартиры входили и обеды. Меню одного из них нам известно опять же из письма: суп перловый, котлеты с макаронами и «картофлем», жареный рябчик, пирожное — «что-то мудреное, чего я ни назвать, ни разобрать не умею». В целом платить приходилось тринадцать рублей серебром в месяц с человека. Для бедняка Ключевского такой расход был просто невозможен, он писал в первом же письме о своей чудесной комнате: «ужасно дорого». Но Маршевы заплатили за всех за несколько месяцев вперед, и «своекоштный» студент Ключевский, поддаваясь вполне понятному желанию хоть немного пожить в уюте, на несколько месяцев остался «в доме Лопыревского».

Уплетая рябчиков «madame» Неждановой, Ключевский готовился к экзаменам, которые начались 7 августа «и пошли писать каждый день до 16 августа». За десять дней Ключевский сдал 16 экзаменов: «Русский письменный (перед экзаменом предупредили: «Одна орфографическая ошибка отнимает право на поступление в университет»; Ключевский писал сочинение на тему «Мое воспитание»), история русской словесности, теория русской словесности, закон Божий, историческая география (достался билет «О политическом состоянии Австралии», Ключевский «заплавал», и ему было разрешено взять второй билет — «О племенах Российской империи»), всеобщая история (Столетняя война), русская история («об Ольге», здесь он был «у себя дома, в своей тарелке»), математика, физика (камера обскура), письменный экзамен по латыни, устная латынь, диктант по греческому, устный греческий, диктант по немецкому, немецкий устный, французский. По четырем экзаменам Ключевский получил высшую отметку «весьма удовлетворительно» (русский письменный, русская словесность, латынь, греческий), по остальным — удовлетворительно.

В письме родным Ключевский описывает забавный эпизод, случившийся на одном из первых экзаменов. Он и еще двое бывших семинаристов вошли в актовый зал величественного старого здания университета на Моховой, едва переставляя ноги от робости, и увидели несколько громко болтающих «джентльменов». Их дорогие костюмы, пенсне и непринужденная манера убедили робеющих абитуриентов в том, что перед ними профессора. Но вот «джентльмены» вместе со скромными молодыми людьми вытянули билеты и их ответы не имели ничего общего с их блестящей внешностью. «Джентльмены» дружно молчали. Ключевский тогда подумал: «Такие-то вы, господа, при пенсне, а молчаливые».

«По выдержании установленного для сего полного экзамена» Ключевский был принят в число студентов историко-филологического факультета Московского университета. В тот год занятия начались аккуратно и чинно, как никогда. Ходили слухи, что лекции будет посещать наследник цесаревич, с которым частные занятия проводили профессора Буслаев, Соловьев и дру¬гие. Но произошло непредвиденное: в октябре в университете начались студенческие волнения, эхом прокатившиеся по Москве. Расклеивались рево¬люционные прокламации. Проходили студенческие демонстрации. Входы в университет были забаррикадированы.

Реформа 1861 года и последовавшие за ней события, в том числе и эти манифестации, произвели большое впечатление на Ключевского. Едва приехав в Москву, он сильнее ощутил то напряженное ожидание перемен, которым жила тогда вся Россия. Еще неосознанно, смутно зарождался в нем интерес к современной истории. Он писал домой еще в августе: «У нас ходят толки, любопытные в высшей степени», намекающие на то, что и «на Руси не все шито-крыто. Что и в ней кое-где движутся и борются, а не безмолвствуют покорно». Но к студенческим волнениям Ключевский поначалу отнесся отрицательно, хотя и был ими весьма взволнован: «Некоторые студенты так увлеклись, что кричали: пусть закроют наш университет! Как легко сказать это! А думал ли кто, что все эти крики не стоили одного слова лекции Буслаева или кого другого?». Позже в его письмах и дневниках находим серьезные раздумья о происходящем, осуждение действий властей. Дневниковая запись от 9 марта 1862 года выдает его внутренние сомнения. Он решает, чему посвятить свою жизнь: «Лучше идти против двух дул, чем стоять, не зная, куда броситься. .. ». Выбор сделан: Ключевский принадлежит науке.

Вполне понятно, что такие «несовременные» взгляды отдалили Ключевского от многих революционно настроенных ровесников. На первых порах круг его друзей-студентов был совсем невелик. В основном он поддерживал дружеские отношения с такими же бывшими семинаристами, каким являлся сам. Мы знаем о них из писем. «Самая идеальная, добрая, откровенная голова» — Фивейский, бывший студент духовной академии. «Философ» Гиляров, сын московского священника, вчерашний семинарист. Вспомним еще Василия Покровского, соседа Ключевского по квартире в Козицком переулке. К этому кружку примыкали также пензяк Голубев, студент-юрист, и болгарин Тодор Павлов, «черный и чумазый энтузиаст».

Такой «сословный» выбор товарищей в первые месяцы университетской жизни не был случаен для Ключевского. «Хорошо с ними; хоть немножко заменяют старые знакомства и связи», — писал он своему «закадычному» приятелю по пензенской гимназии Порфирию Гвоздеву. В письмах Ключевский часто вспоминает семинарский кружок, «нашу партию» — Парадизова, Добросердова, Алгеброва, Сатурнова, Холмовского. Московский студент шлет всем «нижайшие поклоны» и «наикрепчайшие рукопожатия» и просит передать: «Ух! Дух захватывает от воспоминаний. .. ».

В то время в Москве училось немало земляков Ключевского. Примечательно, что именно уроженцы Пензенской губернии, окончившие гимназию или дворянский институт в Пензе в конце 1850-х — начале 1860-х годов, составляли основное ядро Ишутинского кружка — тайной революционной организации, примыкавшей первоначально к «Земле и воле». Ее создатель Н. А. Ишутин и его сподвижники были объединены в кружок уже в 1861 году, хотя активную деятельность начали позже. Одного из будущих ишутинцев — Д. В. Каракозова — Ключевский хорошо знал еще в Пензе, поскольку являлся репетитором его брата. Возможно, там он встречался и с самим Ишутиным, который приходился двоюродным братом Каракозову и воспитывался в его семье. Один из биографов историка пишет, что из студенческого кружка пензяков он мог попасть в ряды ишутинцев, но эта попытка была пресечена самим Ишутиным. «Ишутин. .. положил мощную длань на жиденькое плечо Василия Осиповича и твердо заявил: „Вы его оставьте. У него другая дорога. Он будет ученым“».

Вокруг Ключевского начинают собираться единомышленники, которые прислушиваются к его мнениям, дорожат близостью с ним. Среди тех, кто был знаком тогда с Ключевским, — известный в будущем юрист А. Ф. Кони, который приехал в Москву в 1862 году после закрытия на два года из-за студенческих волнений Петербургского университета. Кони часто слышал от сокурсников о Ключевском и, наконец, в кругу друзей впервые увидел его, скромного и сдержанного. «Да что же такого особенного в этом Ключевском?» — подумал он сначала. Но только его заинтересовала тема разговора, «Ключевский оживлялся, вставал, делал несколько шагов по комнате и — обыкновенно стоя — начинал говорить, немедленно овладевая общим вниманием. Его речь на чудесном русском языке, тайной которого он владел в совершенстве, лилась неторопливо; по временам он останавливался и на минуту задумывался и затем снова пленял и удивлял выпуклостью образов, остротою и глубоким содержанием эпитетов и богатством сведений, за которыми чувствовалась упорная работа самостоятельной мысли».

Симпатии и научные пристрастия Ключевского определились почти сразу, в первые же месяцы университетской жизни. Двух-трех лекций было вполне достаточно, чтобы у него сложилось четкое мнение о преподавателях.

Одним из первых увлечений Ключевского был С. В. Ешевский, читавший курс всеобщей истории.

Потом история философии в изложении видного философа-идеалиста, профессора П. Д. Юркевича в течение какого-то времени затмила все остальные интересы молодого ученого.

Большое влияние на Ключевского оказал и Б. Н. Чичерин, профессор кафедры русского права, один из крупнейших представителей так называемой государственной школы в русской историографии. Один из современников отмечает, что «в умственном складе Ключевского было что-то „чичеринское“. Та ясность и острота мысли, сила логики и мастерство конструкций, законченность формы и точность языка, которые так привлекательны в Чичерине, несомненно, роднят с ним нашего великого историка».

В первый год своего пребывания в университете Ключевский тесно сблизился с Ф. И. Буслаевым, ведущим курс русской словесности, стал часто бывать в доме профессора. Их беседы длились часами. Под его влиянием на первом курсе Ключевский стал заниматься древнегерманской мифологией, увлекся эпосом Эдды (сборники древнеисландских песен). Среди рукописного наследия Василия Осиповича сохранилось немало студенческих работ, посвященных народному быту, записей о языке древнерусских былин. Очевидно, это конспекты занятий с Буслаевым. Во втором семестре Ключевский работал под его руководством в Синодальной библиотеке. И даже в самом конце 1863 года он считал себя филологом, а не историком.

Но постепенно, из года в год, мир для Ключевского замыкался на занятиях историей, вдохновленных главой русской исторической школы С. М. Соловьевым. Кандидатское сочинение, написанное на четвертом курсе, стало его первой монографией: «Сказания иностранцев о Московском государстве» были опубликованы в 1866 году в «Известиях Московского университета».

Впервые он услышал Соловьева на первом курсе, осенью 1861 года. Его тогда задела «за живое. .. здоровая, критическая мысль, подчас не чуждая самой трезвой поэзии». И хотя в дальнейшем их отношения были сдержанными, Ключевский говорил на своих лекциях: «Я — ученик Соловьева, вот все, чем я могу гордиться, как ученый».

Интересы Ключевского не ограничивались академическими дисциплинами, обязательными для каждого студента. Чем только он не занимался: политэкономия, санскрит, Ренан (столь любимый ишутинцами) по-французски, чешский и болгарский языки. .. Кроме горнего приходилось думать и о бренном: об уплате за квартиру, о чашке чая, о новом сюртуке. Привезенный из Пензы сюртук был совершенно негоден, а новый шить было не из чего, разве только из подаренного дядей сатина. Пока же не было сюртука, ходил в пальто приятеля, которое тот оставил на время своего отъезда. Новый халат, купленный у старьевщика за два с полтиной и старый халат в придачу, служил вместо одеяла, которого не было. Да что говорить, Ключевский экономил даже на почтовой бумаге. Но главное то, что во всем и всегда в первую очередь он видел и искал положительное, даже в самой дешевой бумаге. «На ней можно сколько угодно переслать, хоть целую книгу, за одну марку. Досталось, чай, тебе разбирать слова на этой бумаге», — писал он товарищу. Из родительского дома помощь почти не поступала, поэтому приходилось заниматься репетиторством. За пятнадцать рублей в месяц и стакан чая с куском хлеба Ключевский «репетиторствовал» в семье лесничего в Сокольниках: читал хозяйке дома бульварные романы и преподавал ее сыну. Летом после первого курса занимался с детьми князя С. В. Волконского в его имении в Рязанской губернии.

Не миновала Ключевского и студенческая мода: пишет, что стал заботиться «об отрощении и беспрепятственном рощении волос на голове и взлелеянии баков». Начал курить — «валялся на диване с папироской, созерцая темный потолок и помышляя о делах человеческих». Страстно любил музыку и часто ходил в оперу и на концерты.

Первое ошеломляющее впечатление от Москвы долго не покидало Ключевского: «Ходишь по Москве, а Москвы не разберешь, все улицы, улицы, улицы и все улицы — заплутаешься, или пойдешь к югу, и идешь к югу, а вернешься домой с севера, и как это вышло так, не поймешь. .. » В письмах он подробно рассказывает о своих прогулках по Москве, с юмором описывает уличные сценки и Тверской бульвар, «сиречь именно тот, от которого недалеко помещаюсь я». Да, действительно недалеко. И хотя перед глазами вчерашнего семинариста стояли еще картины родного города, Москва властно вошла в его жизнь шумной студенческой толпой, колокольным звоном «сорока сороков», горячими булками от Филиппова. Известный публицист начала XX века Сергей Пинус, вспоминая студенческую молодость, говорил: «Кто провел свои студенческие годы в Москве, тот навсегда — москвич. Любовь к Москве — характерная черта всех, поживших в Москве достаточно времени, чтобы чувствовать в ней себя, как дома».

Т. А. Дудина