РУССКИЙ    |    ENGLISH

Начало Института истории искусств. Волхонка.

«К моменту организации института (конец 1944-го), - вспоминала Т. Н. Ливанова, замечательный музыковед, одна из основателей института, в феврале 1985 года, - существовала ячейка искусствоведов, начавшая совместно работать над проблемами, «перенесенными» затем в институт. В Институте истории материальной культуры (ИИМК) АН СССР уже к 1941 году существовал искусствоведческий отдел (с явно археологическим уклоном) под руководством И. Э. Грабаря. Там, в ИИМК, был задуман и отчасти подготовлен коллективный труд «История русского искусства», осуществление которого в целом относится ко времени нашего института.

От этой группы искусствоведов исходила, по-видимому, (хотя бы частично) инициатива создания нашего института, и оттуда же к нам пришли В. Н. Лазарев и другие специалисты по изобразительному искусству.

В конце 1944 года институт был открыт. Три основные раздела начали работу: Сектор изобразительного искусства, Сектор театра и Сектор музыки. Первым из них руководил В. Н. Лазарев (сотрудниками были Б. Р. Виппер, А. А. Сидоров, А. М. Эфрос, позднее и другие), вторым - А. К. Дживелегов (сотрудники С. С. Мокульский, Б. В. Алперс, В. Н. Всеволодский-Гернгросс, С. Н. Дурылин), третьим - Н. А. Гарбузов (сотрудники Т. Н. Ливанова, С. С. Скребков), вначале больше штатных единиц не было. Участие академика Б. В. Асафьева фактически было консультативным, в институте он не бывал, руководил докторантами и аспирантами, беседовал с руководством.

Перед открытием института каждый из будущих заведующих секторами обсудил со своими предполагаемыми сотрудниками возможный план работ. ..  Общая ориентация, исходящая от руководства, была такова: история искусства (не современность, не теория!), преимущественно русского искусства, по возможности на основе подлинных материалов (архивные данные, изучение памятников, неопубликованные сведения); создание сводных историй (изобразительного искусства, театра, оперы); подготовка сборников типа «Литературного наследства» по различным разделам искусства. В связи с «наследствами» и с изучением архивов И. Э. Грабарь постоянно привлекал к работе в институте И. С. Зильберштейна.

На первых порах у директора И. Э. Грабаря (назначен 31 августа 1944 года. - А. М. ) заместителей не было, затем появился М. С. Григорьев (театровед), снятый с должности в 1948 году за «бытовое разложение». Ученым секретарем института был А.Гольдман («жучок» из театральных администраторов), тоже затем уволенный; после него - В. В. Головня (театровед по античному театру. - A. M. ). В 1946 году был утвержден состав Ученого совета, в который, кроме реально действующих сотрудников, входили, так сказать, почетные члены (братья Веснины и другие крупные имена). Насколько можно вспомнить, в совет входили: члены дирекции, Алперс, Асафьев, Виппер, Всеволодский-Гернгросс, Гарбузов, Дурылин, Лазарев, Ливанова, Мокульский, Сидоров, Эфрос, Дживелегов (Т. Н. Ливанова пропустила следующих членов Ученого совета: М. В. Алпатова, Н. И. Романова и А. И. Лебедева. - A. M. ). С 1948 года заместителем директора стал B. C. Кеменов. Немного позднее появился и второй заместитель - В. И. Светлов (затем Ю. С. Калашников и Д. В. Сарабьянов, разумеется, взамен других, а не одновременно). Сектор кино (ныне не входящий в структуру института. - A. M. ) был организован не сразу (как и Сектор эстетики), поскольку И. Э. Грабарь сомневался, существует ли наука в данной области.

С 1944 по конец 1948 года институт работал на Волхонке в бывшем здании Комакадемии, где помещался также Институт истории, Бюро отделения АН, издательство АН, а на втором этаже существовал большой конференц-зал. По¬началу институт занимал две комнаты на первом этаже. В одной из них, по-меньше, сидел Грабарь (позднее и его заместитель), вращался зам. по админи¬стративной части, печатала машинистка, находилась наша вешалка - и ничего толком расслышать было вообще нельзя, особенно когда тут же шумел, суе¬тился и острил на одесский лад «ученый» секретарь Гольдман. В комнате побольше, через коридор, в углу тихо сидели бухгалтер и кассир, а за большими столами заседали либо сектора, либо (позднее) Ученый совет (по неторжест¬венным поводам, либо руководители со своими аспирантами, а иногда и все сразу). Бывало и холодно: порой мы заседали в пальто. Более широкие совеща¬ния проходили в помещении Института истории наверху. Года черед два нам дали еще одну маленькую комнату: в ней начала свою работу Е. Б. Леонова (один из самых старейших сотрудников института), в ней же иногда принимал сотрудников и B. C. Кеменов, когда пришел в институт (до этого он занимал весьма высокое административно-общественное положение, был председате¬лем Всесоюзного общества по культурным связям с зарубежными странами - ВОКС)». (Во времена Сталина, когда Кеменов руководил ВОКСом, эта орга-низация не столько налаживала связи, сколько следила, чтобы так называе¬мый железный занавес не был поднят. В Институте истории искусств Кеменов играл поистине дьявольскую роль. Но об этом дальше. ..  - А. М. ).

Вспоминая о делах института до 1949 года, Т. М. Ливанова рассказывает далее: «В каждом секторе института штаты постоянно менялись. Существовали внештатные сотрудники, которые ходили на заседания. (Тогда разрешалось работать в двух или даже трех учреждениях, были сильные докторанты -например, Н. Г. Зограф, Ю. В. Келдыш, В. А. Васина-Гроссман и другие). Отличались активностью и самые первые аспиранты. Издательство АН разрешало тогда договоры на проектируемые издания и выплачивало авансы, что позволяло привлекать к работе «сторонних» авторов. Свой «Ежегодник» (второй том) институт издал в 1948 году. С 1951 года одно за другим стали выходить «Сообщения Института истории искусств АН СССР». В самые первые годы существования института Грабарь привлек к работе архитекторов - А. В. Щусева, Н. М. Бачинского и других, а также аспирантов-архитектуроведов. Грабаря самого очень интересовали проблемы старой русской архитектуры, и когда возник Сектор архитектуры, то его возглавил лично Грабарь».

Помимо «Истории русского искусства» одним из первых запроектированных трудов института были «История русского театра» (руководитель группы Б. В. Алперс), «История французского театра» (руководитель С. С. Мокульский), «История русской оперы» (руководитель В. Э. Ферман). Т. Н. Ливанова запомнила, как обсуждались главы «Истории французского театра» и как готовились рабочие материалы к «Истории русской оперы». Но примечательна в том месте воспоминаний ее оговорка: «Не все из намеченного было осуществлено. ..  Постановления ЦК ВКП(б) о литературе и ис-кусстве в 1946-48 годах потребовали перестройки работы, внимания к современности, критики сделанного».

По свидетельству Т. Н. Ливановой, сотрудники института, включая И. Э. Грабаря, с раздражением относились к директивам партии. Парторганизация возникла с большим опозданием, насчитывала пять-шесть человек, а одним из первых парторгов была А. Г.Образцова.

Нехрестоматийным предстает в воспоминаниях Т. Н. Ливановой сам директор института. «Грабарь, - пишет она, - отнюдь не был простой и «одноплановой» личностью. ..  Его личное воздействие, особенно на первых порах (когда институт был невелик, а Грабарь достаточно деятелен), очень сильно ощущалось всеми нами. У него были свои пристрастия и свои «отрицания». Он обожал «подлинник» в исследовании, документ, новый факт (но сам лично в архивах уже работать не поспевал), историческую основу, но не любил социологию (боялся вульгарной). У меня хранится его автограф: работа превосходная, обязательно должна быть напечатана, в ней нет ни грана марксизма (работа была институтская). Это означало, что вульгарной социологии в работе нет. К Грабарю можно было в любую минуту подойти (мы толклись все вместе) показать ему любую найденную деталь, любое новое сведение - он приходил в восторг. Помню, как он «подарил» мне сведения о нахождении автографа И. С. Баха (и поздравил с этим), прямо как драгоценность, мне даже было жаль сказать ему, что данное письмо Баха давным-давно опубликовано немцами! Энтузиазм Грабаря относился прежде всего к истории русского искусства. Все, что так или иначе отвлекало от изучения ее, - раздражало и иной раз просто бесило его. Его можно было ценить, можно было и оспаривать, - ибо во всем с ним было согласиться трудно, а он все-таки внутренне не терпел серьезных противоречий. Однако, если после самых острых и беспощадных разногласий Грабарь все же убеждался в ценности человека или группы людей, он мог и переменить свое мнение к лучшему. Но для этого нужно было очень многое! Словом, он был и легок (с теми, кто безгранично подчинялся), и труден (с теми, кто был самостоятелен не по его образцу). Был Грабарь и человеком искусства, ценителем его памятников, понимающим их не только в своей области. Был властным, умным, но самовольным организатором».

Явно положительно оценивала Т. Н. Ливанова способность Грабаря идти на компромиссы, когда складывалась безысходная ситуация. «Когда институт, - пишет Т. Н. Ливанова, - был со временем укреплен партийными руководителями, то Грабарь, как человек умный, сумел в конце концов сработаться с ними, и это его самовластие обрело допустимые формы. В начале же из-за это¬го в коллективе не раз возникали трудности. Примерно с рубежа 1940-50-х годов положение уже стабилизировалось, и сотрудничество Грабаря и Кеменова (людей совершенно различных, не раз споривших) постепенно дало хотя бы внешнее равновесие».

Возможно, так и было на самом деле. Но для Грабаря это внешнее равновесие означало сдачу позиций в самый критический момент истории русской культуры, в момент так называемой борьбы с космополитизмом.

А. И. Мазаев